Название: Дожди и дома.
Автор: ля камиса
Категория: фэмслэш
Пейринг/Персонажи: Зашики-вараши/Аме-вараши, прочая нечисть, Ватануки пробегал.
Жанр: драма, романс, character study.
Рейтинг: R


Она возникает в доме – большом и старом.
Просто однажды стоит в углу комнаты и смотрит на бледные узкие ноги. Потом садится на корточки и прикасается ладонями, удивленно обводя пальцами косточки щиколоток и подъемы ступней. Жест выходит смешным и неловким, но со стороны этого не видно, а в комнате нет никого, кто мог бы ей об этом сказать.
Она не знает о себе ничего: ни кто она, ни откуда взялась, ни как ее зовут – но знает все о доме: знает, как скрипят половицы в коридорах, и что в хозяйской спальне от жаровни пахнет еловыми ветками и смолой, знает, что младшая дочь в этой семье скоро выходит замуж, и что в доме есть черный кот, которого все зовут Агучи-сан.
Единственное, что она знает о себе – она душа этого дома.

Она сидит на корточках и несмело улыбается; кончики волос щекочут ей шею. Распрямляясь, она задевает локтем стену; боль так внезапна и остра, что она смаргивает слезы.

Выходя из комнаты, она проходит мимо зеркала в раме темного дерева, его поверхность подернулась слоем патины и чуть искажает отражающиеся предметы. Она проходит мимо зеркала – и не видит себя в нем. Она вглядывается пристальнее, машет руками – но в зеркале не отражается даже краешка ее одежд.

Она расстроенно вздыхает и выходит из комнаты.

*

Она чувствует себя так, словно всегда жила в этом доме. Наверное, так и должно быть, когда ты чья-то душа, думает она. Она должна делать дом живым – и она очень старается: забирается в комнаты и ерзает на футонах, играет с котом и отхлебывает молока из его мисочки, шуршит по вечерам в углах и скребется под половицами, тихонько хихикает, рассыпая чаинки на кухне, пляшет в остывшем пепле, вздымая пыль и оставляя следы маленьких ног.

Она лежит на крыше дома, подставляя нос солнцу, когда слышит хрипловатый смех хозяйки – и она знает, что та смеется впервые с тех пор, как потеряла мужа прошлой зимой. Хозяйка смеется и берет на руки кота, на хвосте у которого повязана ленточка зеленого шелка: она сама отрезала ее от подола своей юкаты. Хозяйка ерошит чуть узловатыми от старости пальцами черные ворсинки его шкурки и говорит:
– Похоже, Агучи-сан, у нас завелась Зашики-вараши.

Имя отзывается у нее внутри – такой теплой и жгучей волной, что она ежится от накативших мурашек. Потом она кубарем скатывается с крыши и бежит в комнату с зеркалом – теперь там отражается маленькая тонкая девочка с огромными светлыми глазами, черные волосы обрезаны по плечи, на носу и щеках – россыпь веснушек. Зашики-вараши трогает гладкую поверхность зеркала, обводит пальцами свое отражение, улыбается во весь рот.

Она любит этот дом так сильно, что иногда эта любовь болью отдается у нее в животе.
Она хочет быть здесь всегда.

*
Когда приходит зима, ей начинают сниться кошмары.
Она видит, как тьма наползает из углов и клубится фиолетовым дымом вокруг нее. Она видит, как багрового цвета ветер прокатывается по половицам, и те разъезжаются в стороны, и из-под пола искрами вырывается оранжевый огонь. Видит, как почерневший, обуглившийся остов дома проваливается внутрь, погребая под собой все.
В ее снах никогда нет звуков.
Ей так ужасно, невыносимо страшно в этих снах, что она заставляет себя просыпаться.

Кажется, она и кот – единственные в доме, кто чувствует беду: хозяйка все так же спокойно-радостна, у старшей дочери появился сын, которого в семье обожают, младшая дочь вышла замуж и уехала далеко.

По вечерам Зашики-вараши обнимает кота и проваливается в черную сонную муть.

*
В этот раз она просыпается на рассвете – от того, что кто-то плачет взахлеб. Зашики-вараши открывает глаза и понимает, что плакала она сама.
Она открывает глаза и тут же плотно зажмуривается, и кусает себе запястье, как кусал ее кот, когда ей снились кошмары, и она не могла проснуться, и шарит руками вокруг себя, пытаясь найти кота.
Кот не нащупывается, и она прерывисто вздыхает – длинное судорожное движение всем телом, и открывает глаза. Слезы перестали течь, еще когда она проснулась, сейчас их подсохшие солоноватые дорожки неприятно стягивают кожу. Это больше не кошмар, понимает она; вернее, кошмар, но не сон: фиолетовый дым клубками свивается в углах комнаты, и стелется над половицами; она раздвигает створки дверей, пытаясь выстудить комнату, сделать так, чтобы ледяной зимний ветер выдул из нее дым, бестолково машет руками.
Она глупый маленький ребенок и ничего не может сделать этой тьме.

Надо разбудить хозяйку, думает она, надо увести их отсюда. На этой мысли дым обращается огнем и дом вспыхивает как спичка – мгновенно и неостановимо. Зашики-вараши отшатывается назад, оскальзывается на настиле, падает спиной вниз с веранды. Она лежит на смерзшейся земле и смотрит, как почерневший, обуглившийся остов дома проваливается внутрь, погребая под собой все.
Ой, думает она, ой, пожалуйста, не надо. Ей бы заплакать.

*
Вскоре от дома не остается ничего, только осыпающийся хлопьями пепел, только чуть тлеющие угли. Зашики-вараши берет один в руку: на ощупь уголек холодный и гладкий, как обкатанный морем камешек. Он был бы горячим, будь это настоящий огонь. Будь это настоящий огонь, заторможенно думает Зашики-вараши, она могла бы что-нибудь сделать. Ей так холодно, что она этого даже не чувствует.

На полях, через которые она идет, торчит из-под снега солома, иней чуть хрупает под ее ногами. Она не думает, куда идет и зачем, просто переставляет ноги, потому что если она остановится, то, наверное, ляжет и умрет.
Силы идти кончаются внезапно, будто кто-то выдергивает из нее штырек, и она оседает на землю, прижимается ухом к оледеневшим нитям соломы, и лежит на промерзшей земле всю ночь, пока краешек неба не начинает светлеть. Она лежит всю ночь и ждет, когда же умрет – но, похоже, лечь и умереть вовсе не так просто, или она что-то делает не так. В любом случае, ничего не выходит, и ей приходится идти дальше.

Когда сумерки наползают на поля во второй раз, она подходит к горам. Гор не найти ни на одной человеческой карте – но Зашики-вараши об этом пока не знает.
Белеющая кромка горной гряды растворяется в тумане, Зашики-вараши стоит у подножия. Она начинает подниматься; за ее спиной садится неяркое зимнее солнце, окрашивая затянувшие небо ленты облаков в бледно-малиновый цвет.
Поднимаясь, Зашики-вараши считает вдохи.

Дорога петляет и изгибается, уводя то вверх, то вниз. На небе размытым оттиском проступает полумесяц, когда Зашики-вараши видит тянущийся из-за скелетов деревьев пар. Она подходит ближе: оказывается, пар стелется по блестящей от лунного света поверхности озера.
На проталине бережка, опустив в воду ноги, вполоборота к Зашики-вараши сидит девушка. На девушке соломенная шляпа конусом и разношенная спортивная куртка. Закатанные штанины джинсового комбинезона влажные от идущего с озера пара. У девушки длинные текучие волосы, своими завитками похожие на пенные барашки волн. Девушка откусывает крупные куски от красного яблока – звук получается таким хрустким и сочным, что Зашики-вараши против воли едва слышно фыркает.
Девушка поворачивается к ней – резко и стремительно, откидывая копну волос за плечо.

– Ты кто и что здесь делаешь? – спрашивает девушка; но Зашики-вараши может только стоять и молчать, с пристальной невежливостью глядя в ей лицо, в бездонные голубые глаза.
– Эй, – нетерпеливо прищелкивает пальцами девушка, – ты дар речи потеряла, что ли?
Это не человек, вдруг понимает Зашики-вараши, она как я – вот откуда это чувство подспудного родства, едва уловимая нутряная тяга. Вмерзший под диафрагму горький комок словно обдают кипятком, слезы прорываются и текут по ее лицу.
Сидящая на берегу девушка вскакивает на ноги, подходит ближе, смотрит с растерянностью. Зашики-вараши сильнее прижимает ладони ко рту, выдавливая через переплетение пальцев:
– Пожар…

Девушка берет ее за плечи и молча прижимает к себе, обхватывая затылок. От девушки пахнет снегом, яблоками, хвоей. Зашики-вараши притирается щекой к ее куртке и тихо беспомощно всхлипывает – долго-долго. Девушка гладит ее по голове – ровные, мерные, успокаивающие движения ладони. Когда куртка под щекой промокает окончательно, Зашики-вараши успокаивается настолько, чтобы оторваться от девушки и задрать голову.
Она не успевает придумать, что бы сказать, внутри нее слоями уложена беззвучная теплая пустота. Девушка вздыхает и говорит ей:
– Как тебя хоть зовут, горе?
Зашики-вараши отвечает, спотыкаясь на первом «ш».
– И зачем ты сюда пришла, горе? – продолжает девушка, будто не расслышав.
– Я не горе, – отвечает ей Зашики-вараши. – Я не знаю.
Девушка напряженно хмурится, вглядывается ей в лицо, словно решая для себя что-то.
– Ладно, – наконец фыркает она, раздраженно дернув головой, – пойдем. Ты им понравишься, думаю.
– А?
– Ага. Будешь жить здесь, говорю: и тебе польза, и им порядок.

Потом оказывается, что «им» – это карасу-тэнгу, маленькие, смешные и шумные. Они очень вспыльчивые и совсем не любят чужаков и перемен – но Зашики-вараши им действительно нравится: настолько, что они заботятся о ней изо всех сил, и изо всех сил защищают, и зовут «госпожой». Зашики-вараши краснеет по самые уши, когда слышит это обращение впервые; но они не собираются звать ее иначе, и ей приходится привыкнуть.
Так она остается в горах у озера, и узнает, что людям сюда хода нет, и играет по вечерам для карасу-тэнгу на флейте, и танцует среди деревьев, а весной по краям озера расцветают нарциссы, и вода в нем становится такая замечательная – чище не придумаешь. Она окончательно привыкает жить в горах, и становится душой им, и наступают польза и порядок.

Все это время девушка с шуршащим и нежным именем – Аме-вараши, приходит к ней, всегда неожиданно, и рассказывает истории о мире людей и духов, и угощает яблоками, и приносит флейту. Карасу-тэнгу Аме-вараши очевидно побаиваются и, когда она появляется, ведут себя тише воды, ниже травы.

*
На третий день их странного знакомства у Зашики-вараши получается все-таки задать вопрос – тот, который жжет ее изнутри все это время: что случилось тогда? Они сидят на берегу, Аме-вараши бережно скользит гребнем по ее волосам (ну и колтуны у тебя, горе, сядь и не вертись) – и она так и спрашивает, не поднимая глаз от озерной глади и забывая дышать: что случилось тогда? Аме-вараши как-то сразу же понимает, о чем идет речь, движение гребня в волосах останавливается. Хорошо, что не нужно ничего объяснять, с замиранием сердца думает Зашики-вараши, как хорошо, что не нужно объяснять; а потом Аме-вараши начинает отвечать. Она говорит про остановившееся время и пойманное в ловушку пространство, говорит про ведьму и мага, и о желании, нарушившем равновесие; говорит о том, как теперь по мирам и между ними ползут трещины, и в трещинах этих – тьма.
Голос ее отстранен и монотонен, будто она читает молитву, не задумываясь о смысле слов – или будто она пропустила через себя эти слова столько раз, что выучила их наизусть.
Зашики-вараши не может пошевелиться все время ее рассказа, только невидяще смотрит на идущую мелкой рябью поверхность воды. Аме-вараши замолкает, и в то же мгновение кладет ей ладони на плечи, и произносит:
– Ты не виновата. В том, что случилось с твоим домом – ты не виновата. Ты ничем не могла помочь.
Слышать это так больно и важно, что Зашики-вараши до ломоты стискивает зубы; облегчение накатывает на нее волной, захлестывает с головой, и она откидывается назад, к Аме-вараши, изо всех сил вжимаясь в нее затылком и лопатками.
Та кладет подбородок ей на макушку, ее дыхание чуть щекочет Зашики-вараши волосы. Они долго сидят так, прислонившись друг к другу, без единого слова.

*
В их следующую встречу Аме-вараши приносит зимнюю одежду: пальто, варежки, шарф. Не то чтобы Зашики-вараши все это было так уж нужно – такие, как она, не могут замерзнуть; но все равно становится теплее, с удивлением думает Зашики, тщательно укутывая щеки, расправляя длинные разноцветные кисточки шарфа, ловя на варежки сыплющиеся с неба редкие снежинки. Тепло идет изнутри, разливается в животе ровным оранжевым светом.

Оказывается, одежду ей принесли для того, чтобы можно было спускаться в мир людей: у Аме-вараши там дела, и она берет ее с собой.
– А то совсем здесь одичаешь, – говорит, – со своими горами да воронами. Птицы карасу-тэнгу с негодующим карканьем взмывают среди голых темных ветвей, но Аме-вараши только отмахивается привычно-усталым жестом.
Вместе они спускаются вниз по петляющей тропинке (Зашики-вараши чуть оскальзывается на крутых поворотах); в горах стоит раннее утро, тихое и безветренное, на светло-сером небе ни облачка, и все очертания предметов кажутся очень четкими. Они шагают по плоским зеленовато-бурым камням на дне пересохшего за зиму ручья. Когда ручей пройден, голубоватый контур гор за их спинами мутнеет и подрагивает, и приходится прищуриться, чтобы различать его с той же четкостью, что и раньше.
– Барьер, – краем рта поясняет ей Аме-вараши, продолжая идти вперед, очень красивая и чужая в платье с юбкой-колоколом и приталенном двубортном пальто.

Над головой проносится стая птиц – темный клин треугольником вспарывает небо и растворяется вдали; Аме-вараши внезапно дергает ее к себе, обхватывая запястья под варежками, и мир вокруг плывет и смазывается. У их ног начинает закручиваться поток из воздуха и мелких капель водяной взвеси – такая бывает по утрам на траве и листьях деревьев; их подбрасывает вверх и дергает вперед, Зашики-вараши недоуменно оборачивается, вскидывая подбородок, сбоку налетает неожиданно сильный порыв ветра, швыряющий ей в лицо длинную прядь волос Аме-вараши – прикосновение выходит неожиданно легким и прохладным, словно водяная лента на излете коснулась губ и носа. Ветер стихает столь же внезапно как поднялся; Зашики-вараши разлепляет мокрые ресницы и растерянно моргает: они вдвоем стоят в беловатом круге света от уличного фонаря. Фонарь, видимо, забыли выключить на день; вдаль от них уходит улица с невысокими коробками домов. Очень тихо, и только снег едва слышно поскрипывает под ногами случайных прохожих. Их никто не замечает.

– А что за дела? – спрашивает Зашики-вараши, догоняя уходящую вверх по улице Аме-вараши, вертя головой по сторонам: плотно притиснутые друг к другу дома и заборы, расчерчивающие небо на ромбы и квадраты темные линии проводов, совсем другие запахи, все очень ново и необычно.
– Голова отвалится, – хмыкает Аме-вараши, разглядывая ее с прежней насмешливой теплотой, и уже не кажется такой чужой и строгой, но все еще кажется очень красивой. – Мелочь всякая. Сейчас не совсем мое время года, все-таки.

*
День клонится к вечеру, когда Зашики-вараши разгибается, поднимаясь с колен и думает, что если для Аме-вараши такое – мелочи, то она, наверное, железная. Весь день они укрывают лапником и мешковиной растения в парках (зима выдалась непривычно холодной), сгребают снег ближе к стволам деревьев и утрамбовывают его так, чтобы мыши не могли подобраться и обглодать кору. Охапку еловых веток Аме-вараши приносит с собой; Зашики-вараши ждет ее возвращения на скамейке в парке, снимая варежку и гладя чуть шершавые деревянные разводы. Веток в охапке явно меньше, чем деревьев в парке, и уж конечно, ее не хватило бы на все парки, которые они обходят – но как-то вот хватает: сколько бы они ни брали, охапка не уменьшается.
Тени на улицах вытягиваются к востоку, в небе от заходящего солнца появляется медно-золотая полоса, подсвечивающая большие кучерявые облака. Они идут по стремительно темнеющим переулкам, фонари вспыхивают один за другим. Снег чуть похрустывает под ногами, пятна пронзительно-желтого электрического света из окон домов прямоугольниками ложатся на тротуары.

Аме-вараши заходит в какую-то подворотню, костяшками пальцев стучит в окованную железом дверь. Из-за двери высовывается старушечья голова: мелкие черты морщинистого лица, хитрый лисий прищур, медноватая седина гладких волос. Старушка приветственно улыбается, разглядывая их, и есть в ее улыбке что-то смутно недоброе – не то недоброе, когда желают зла, но то, когда не можешь разгадать намерений. Аме-вараши засовывает руку за обшлаг пальто и вытягивает оттуда маленький перевязанный бечевкой сверток. Старушка единым цепким движением вынимает сверток из ее пальцев, и делает приглашающий жест. Зашики-вараши опасливо проходит внутрь, втягивая голову в плечи, пытаясь не задеть старушку даже краем одежд. Улыбка становится шире и теплее, затем старушка хмыкает, обращаясь к Аме-вараши:
– Забавную ты мне привела зверушку, дитя Дождя, – и, поворачиваясь к Зашики-вараши, – Это ведь ты теперь у озера в голубых горах живешь, маленькая?
Зашики-вараши кивает, не успевая задуматься; затем кланяется и шепчет:
– Приятно познакомиться.
– Не зверушку, – говорит старушке Аме-вараши, – и не тебе, а к тебе. И почти сразу же, без перехода: нам твоих сладостей и чая. Старушка вытягивается на цыпочки, сунув нос в пространство между ними, потом кивает головой – скорее себе, нежели словам Аме-вараши, и исчезает за ширмой, взметнув подолом длинной сливового цвета юбки.
– Старая проныра, – резковато фыркает ей вслед Аме-вараши.

– Кто это? – шепчет Зашики-вараши, пока они опускаются на вытертые от старости подушки у невысокого столика. – Лиса? Зачем мы сюда пришли?
– Лиса, – соглашается с ней Аме-вараши, – Яко. Мне нужно было передать ей одну вещь. А остались мы, во-первых, потому что у нее в лавке чай вкусный, а, во-вторых, потому что надо вас наконец уже познакомить. Ты знаешь, что лежит на дне озера, у которого живешь?
Зашики-вараши качает головой. Потом улыбается:
– Но что-то очень хорошее, наверное. Там такая вода прозрачная…
Аме-вараши смотрит на нее, как смотрят на ребенка – неуклюжего и нелепого, но любимого: снисходительно и ласково.
– «Такая вода» там оттого что очень давно над озером одна лисица обронила свой звездный шар. Сил у лисицы мгновенно поубавилось, пропажу из озера ей было уже не поднять и пришлось уйти ни с чем. А когда в августе начался звездопад, часть из звезд упала в озеро, и шар засиял сильнее. Августов и звездопадов с той поры прошло немало, и силы в шаре накопилось столько, что вся горная гряда стала священным местом.
– Значит, госпожа Яко… – начинает Зашики-вараши.
– Ну да. Та лисица. А познакомить вас надо было хотя бы из вежливости: в конце концов, это благодаря ее силе те горы еще стоят. Да и ей на тебя посмотреть интересно. Не бойся ее: она себе на уме, конечно, но тебе ничего плохого не сделает.
Зашики-вараши кивает задумчиво и говорит Аме-вараши:
– Спасибо, что привела меня к ней.

Когда старушка приносит чай и аккуратно расставленные на подносе сладости, Зашики-вараши, сидя, кланяется ей еще раз, прижимаясь лбом и ладонями к полу. Она так благодарна ей, что слезами пережимает горло – без нее ничего из того, без чего Зашики-вараши теперь не представляет своей жизни, не было бы: ни ставшего домом озера и гор, ни карасу-тэнгу, ни Аме-вараши.
Старушка наливает ей чаю и вот теперь улыбается по-настоящему: дружелюбно и широко, показывая мелкие лисьи зубы; из-под волос на кончиках ее ушей проглядывают кисточки.

*
К середине следующей зимы Зашики-вараши уже привыкает спускаться в город сама, и бродит по улицам, и сидит на крышах, поджав колени, и раскачивается на качелях на детских площадках.

В одну из своих прогулок она видит мальчика: темноволосого и худого, прижимающего к себе портфель. Мальчик быстрым шагом идет вниз по улице, вздергивая с каждым шагом портфель все выше. Кажется, понимает Зашики-вараши, в портфеле кто-то живой: плотная черная кожа в углу вдруг сморщивается и под крышкой всплывает бугор.
– Да сиди же ты спокойно, неугомонное создание, – шипит мальчик, осторожно пытаясь запихнуть бугор вглубь. Бугор запихиваться внутрь не желает и вместо этого наполовину высовывается из портфеля. Зашики-вараши с удивлением разглядывает появившийся гладкий черный шар. У шара есть глаза и рот – и ой, кажется, он разговаривает.
– Моконе скучно, – ноет шарик, – скучно-скучно-скучно. У Ватануки в сумке темно, и углы у учебников острые.
– Потерпишь!
Шар и мальчик, переругиваясь, укатываются вниз по улице; Зашики-вараши слетает с крыши и долго смотрит им вслед.

Потом она узнает, что мальчика зовут Ватануки Кимихиро, и он работает в Магазине у ведьмы, о которой однажды уже говорила Аме-вараши. Она начнет встречать мальчика в городе все чаще, и он окажется чутким, добрым и внимательным, он будет видеть то, чего другие не видят, а еще будет ругаться так смешно – с черным шариком по имени «Мокона», с самой ведьмой, с другим темноволосым мальчиком. Девочку с солнечным именем Химавари Зашики-вараши рядом с мальчиком так никогда и не увидит, и, наверное, это к лучшему, потому что вскоре мальчик начнет ей сниться: его улыбающееся лицо, его вытянутый силуэт, его порывистые движения, и она будет думать о нем все время, и от этого улыбаться сама, и чувствовать, как внутри плещется радость, и смущение, и тепло.
А еще немного потом она расскажет об этом Аме-вараши, как привыкла рассказывать обо всем, что с ней происходит, и та посмотрит на нее как-то непривычно пристально и безрадостно, а затем вздохнет и расскажет про февраль и подарки – и дальше с мальчиком история выйдет ужасно неловкая, но хорошая все равно.

Плохо то, что в это время Аме-вараши станет приходить чуть реже, и реже ей улыбаться, и больше молчать, а гладить по волосам и дразнить совсем перестанет.

*
Когда ей впервые снится, как Ватануки теряет глаз, она просыпается рывком и лежит ничком, утыкаясь лбом в ивовый корень. Она вспоминает, как тьма стирала ее дом, как удушающе-холодны были клубы фиолетового дыма, вспоминает едкое и беспомощное дрожание, которое ощущалось после этого в животе долгие месяцы.
Потом вспоминает – впервые с тех пор – хрипловатый хозяйкин смех, легкие шаги младшей дочери и как жених обнимал ее за плечи, вспоминает высокий чистый голос старшей, гладкость черной шкурки и утробное урчание под пальцами, треск еловых веток в жаровне и запах в кухне по утрам.
Память будто разматывается клубком, и на следующем витке перед глазами возникает Ватануки: размахивающий руками, суетливый и шумный, невозможно добрый, такой одинокий. Зашики-вараши обнимает себя за локти и думает с непривычной для себя решительностью – и обещает себе, что – никто, никогда, ни за что не причинит Ватануки зла.

Исполнить обещание она не успевает.

*
Когда она спускается в подвал, ей даже не страшно. Ей так плохо, что страх просто не может пробиться за эту черную нефтяную пленку из тошноты, отчаяния и боли.

Она переставляет ноги по ступенькам – медленно-медленно, стараясь не думать об опутывающих ее призрачных нитях паутины. У Ватануки такие красивые глаза, – думает она и делает еще шажок вниз. У Ватануки такая хорошая улыбка. Думать о Ватануки еще больнее, чем идти сквозь тьму, поэтому она перестает думать о чем бы то ни было.
Вода из озера – замечательная, волшебная, прогоняющая зло вода – лежит в фиале за поясом ее кимоно.

Дзёрогумо очень красива, так красива, что глаз не отвести. Дзёрогумо похожа на Аме-вараши – те же уверенные интонации, точеная фигура, длинные локоны волос.
Но Аме-вараши, голубоглазая и резкая, – это как глотнуть воды из озера, как открыть глаза на рассвете, как попасть под летний теплый дождь: свежесть, обновление и жизнь. Красота Дзёрогумо вкрадчива, маняща и ядовита, в глубине ее глаз пульсирует тьма, и сами глаза – черные и матовые, как хитиновые тельца пауков.
На этой мысли Зашики-вараши передергивается от отвращения – но голос ее звучит очень вежливо, и ей по-прежнему ни капельки не страшно. Она просит, глядя Дзёрогумо в лицо, в ее темные паучьи глаза – тихим спокойным голосом:
– Верни его глаз.
Дзёрогумо улыбается ей – почти нежно, очень опасно, закидывает ногу на ногу (ног у нее, вопреки ожиданиям Зашики-вараши, две, а не восемь). Может быть, все закончится хорошо, думает Зашики-вараши.
– Пожалуйста, верни его глаз.

Фиал за поясом трескается, вода – волшебная, чистая, замечательная вода – испаряется мгновенно. Призрачная паутина вокруг нее на глазах обретает цвет, колышется липким серым клубком.

– Глупый хороший ребенок, – почти ласково говорит ей Дзёрогумо, наматывая на палец прядь своих волос: такая красивая, такая опасная.
Паутина стягивается плотнее, плотнее, так плотно, что вскоре ей совсем нечем дышать. Осколки фиала через ткань кимоно впиваются в тело.
Полуослепшая и почти оглохшая, она качается в сетях.

– А удачно вышло, – тянет над ее ухом ласковый, вкрадчивый голос, – прекрасная принцесса уже здесь, прекрасный принц скоро придет. А ведь у принца, – голос звучит тише, глуше, ядовитее, – такие чудесные глаза.

И вот тут ей становится очень страшно.

*
Принц все же остается без глаза – удачно еще, что только без одного.

Зашики-вараши плачет над ним, держит его плечи, зачерпывает ладонями воду из озера. Ватануки отфыркивается и открывает… глаз, и извиняется перед ней. Смотреть на это так нестерпимо больно, что Зашики-вараши плачет громче, и касается его лица, и совсем не знает, чем помочь.

Она плачет, пока Ватануки ныряет в озеро глубже – чтобы вынырнуть в Магазин к ведьме, плачет, пока карасу-тэнгу толпятся у ее ног и утешают наперебой, плачет, пока Аме-вараши не берет ее за плечи и не встряхивает – грубо и больно – и не говорит на удивление неслышно: прекрати! Перестань.
Глаза у нее синие в черноту.

Зашики-вараши как-то разом вспоминает слова паучихи – резкие и справедливые, и как отчаянно обидно ей было услышать, как Ватануки предлагает второй свой глаз – так легко! Как мог он отказываться от того, что было ей столь важно, что было столь важно очень многим – так легко!
Как могла она?

В Магазине Юко гладит спящего Ватануки по голове и говорит, что никто не одинок. Никто и никогда не может быть одинок, как не может быть свободен – люди связаны друг с другом тысячью нитей. Люди встречаются, плачут и радуются, влюбляются.

Зашики-вараши не может слышать этих слов, но зачем ей слова, когда суть она уже поняла. Она обеими руками обхватывает Аме-вараши за талию, прижимается к ней лбом и говорит – прости. Аме-вараши гладит ее по затылку, притягивает к себе.

Поздней ночью они сидят у озера плечом к плечу – как сидели всегда, с первого дня знакомства.

*
Ватануки все еще снится Зашики-вараши, конечно, снится: веселый и печальный, улыбающийся и плачущий, шумный и задумчивый, бесконечно одинокий и связанный с другими людьми. С другими людьми – и никогда с ней.
Ей бывает грустно от этого – но ни капли не больно. Она всегда хотела ему только хорошего. Она никогда, ни единого раза с их первой встречи не хотела его себе.
Она отпускает его, и он остается воспоминанием – ужасно важным, невозможно для нее драгоценным.

*
Однажды в декабре Аме-вараши сказала ей – не мое время.
Ее время наступает весной и летом: ранняя мартовская оттепель, цветущая нежность апреля, свежесть майских ливней и гроз, бесконечность сливовых июньских дождей.

Каждый вечер она заглядывает к Зашики-вараши: голубоглазая, улыбающаяся, сияющая. Ее одежда насквозь мокрая от брызг из луж, по которым она проходит, в руках у нее бумажный фонарик, на голове – старая соломенная шляпа, волосы от постоянной влажности вьются мелкими барашками.

В горах очень душно днем, по ночам едва ли полегче. Карасу-тэнгу стонут в голос, но Зашики-вараши нравится.

– Лето тебе, смотрю, по душе, веснушчатая, – хмыкает Аме-вараши, брызгая на нее водой из озера. Зашики-вараши прикрывает ладонями нос: веснушек действительно не счесть, все щеки и нос обсыпаны мелкими рыжеватыми крапинками.
Июнь застывает янтарной, брызжущей солнцем каплей. В июле становится еще жарче, чуть суше, в воздухе разлит сладковатый запах вянущих трав. В августе падают звезды.

Они лежат на песке, разглядывая кажущееся очень близким небо, с озера на них накатывают прохладные волны. Такие же прохладные волны изгибаются у Зашики-вараши внутри, гладкими покалывающими мурашками, предчувствием чего-то совсем близкого, неизвестного, волшебного. Она глубоко вздыхает, так, что перехватывает живот.
Аме-вараши сплетает их пальцы.
Небо расчерчивается вспышками падающих звезд.

Поцелуи – мягкие и осторожные, в подбородок, в угол рта. Язык скользит в рот, нежно-холодный, как вода, пальцы выглаживают затылок, ямку сзади на шее, крылья лопаток.
Зашики-вараши жмурится от счастья, под веками плывут отливающие красным круги, улыбается в поцелуй, пытается отвечать – неумело и неловко, выпутывает пальцы, обхватывает Аме-вараши за плечи, тянет к себе, очень близко, они сталкиваются носами, целоваться так совсем неудобно.
Аме-вараши на секунду прижимается губами к ее щеке, затем под ухом, затем ниже, ладони одним слитным текучим движением скользят по телу, выпутывают ее из одежды.
Зашики-вараши вздыхает, длинно и прерывисто, по всему животу внутри разлита дрожащая горячая тяжесть. У Аме-вараши волосы пахнут чуть горьковатой хвойной свежестью, Зашики-вараши трется лбом ей между плечом и шеей, как котенок, едва ли не мурлычет. Аме чуть фыркает – теплый ласковый звук, от него изнутри ползут мурашки, целует затылок, гладит плечи и спину, пальцы пересчитывают позвонки, щекотным движением поднимаются выше к ребрам. Зашики-вараши выдыхает, глотая внутреннюю смешливую дрожь, пальцы касаются груди, и она перестает дышать, голова кружится, звезды на небе смазываются в сияющую круговерть, внизу живота уже ноет так сильно, так настойчиво, не отвлечешься.
Аме-вараши просовывает ей бедро между ног, гладкая ткань чуть прилипает к влажной коже, ветер усиливается, поверхность озера морщится волнами, одна перехлестывает Аме-вараши через плечо. Зашики-вараши дрожащими пальцами стягивает с нее кимоно, внутри все сводит от смущения, от невозможности отвести глаза, от нежелания их отводить: Аме-вараши ужасно, невозможно красивая сейчас.
Бедро прижимается между ног плотнее, Аме-вараши прижимается к ее рту губами, Зашики-вараши дергается навстречу всем телом, волна прокатывается под спиной до затылка, вызывая между лопаток ноющее чувство, глаза закрываются сами собой.
Ладонь гладит ее между ног, под веками вспыхивают огненные круги, волна проскальзывает между бедер, Зашики-вараши разводит колени, пальцы кажутся продолжением воды – проникают внутрь длинным, нежным, твердым движением, огонь под веками выцветает до белых искр, с каждым скольжением пальцев все тело прошивает насквозь, Зашики-вараши выгибается – ближе и вверх, вслепую тянется к чужим губам, язык скользит ей в рот, и нежная теплая волна омывает все тело, откатывается приливами, медленно, долго, затихающе.
Аме-вараши прикусывает ее плечо – легко и небольно, чуть вздрагивает над ней, вжимаясь в бедро. Зашики-вараши распахивает глаза – но в первые мгновения даже не может разглядеть ее лица, только понимает, что небо над ними черное и беззвездное.

– За это время все успели упасть, – мечтательно прижмуривается Аме-вараши. Она никогда раньше не видела у нее такого выражения лица, глаза так ярки, что куда там звездам; Зашики-вараши не может отвести от взгляда и улыбается в ответ – радостно и неостановимо.

@темы: Other character, R, xxxHolic, Юри